РАЗДЕЛЫ


ПАРТНЕРЫ






О. Мороз. «Хроника либеральной революции»

Моя милиция меня бережет?

Яковлев обращался за помощью даже к Хасбулатову. Тот только отмахивался: «Ладно-ладно, разберемся». Ну, к этому можно было и не обращаться: события возле телецентра были ему на руку. Он и его приспешники называли это «народными выступлениями».

В конце концов к председателю пришли руководители студий со словами, что терпение у людей кончается. Предложили: если милиция не в состоянии обеспечить нам хотя бы свободный проход в здание, наймите частных охранников.

После этого у Яковлева состоялся довольно занятный разговор с министром внутренних дел Виктором Ериным, о котором председатель телецентра рассказал в интервью «Известиям»: «Звоню Ерину и говорю: «Мы намерены нанять частных детективов — из «Алекса» и из «Дельты», — может быть, вы сочтете это неудобным, мы все-таки госорганизация?». Он в ответ: «Хотите — нанимайте». — «Но у меня коллектив на грани забастовки». — «А работа с коллективом — ваша проблема».

Вот так. Моя милиция меня бережет.

Нанятые администрацией частные детективы со своей работой справились. Помимо прочего, они выяснили, кем и как пикетчикам подвозилась и раздавалась водка. Это в то время, как в Московском управлении безопасности авторитетно заявили: «Наши работники были у вас, смотрели, пьяных там не видно».

Общий вывод, который из всего этого сделал Яковлев: «Бесчинства в Останкине продемонстрировали ничтожество исполнительной власти. Отстоять свободу слова она не смогла. Или не захотела. На Комитете по гласности в Верховном Совете я совершенно официально заявил, что толпа не взяла телецентр не потому, что не могла, — просто это не входило в планы тех, кто привел ее в Останкино».

«Ничтожество исполнительной власти» — это как раз то, на что и рассчитывали пламенные революционеры. Может быть, сказано слишком сильно, но в общем-то близко к истине.

15 июня председатель «Останкина» принял Анпилова со товарищи и после четырехчасовых переговоров согласился уже с июля предоставлять лидерам оппозиции регулярный эфир. «Взятие телеграфа» почти состоялось.

Тем не менее, пикетирование телецентра продолжалось. В конце концов власти начали действовать. В ночь с 16 на 17 июня по решению московского правительства милиция, не встретив сопротивления пикетчиков, снесла палатки.

Безумный Анпилов

Но и этим дело не кончилось. 17 июня Координационный совет «Трудовой России» постановил продолжать акцию и обратился «к русскому народу, ко всем народам Советского Союза» с призывом прийти 22 июня, в годовщину начала войны (очередная подходящая дата), к телецентру, чтобы поддержать «осаду империи лжи». Подобно Фиделю Кастро, провозгласившему Кубу «единственной свободной территорией Америки», Анпилов поименовал площадку возле «Останкина» «освобожденной территорией Советского Союза» и обратился к международному сообществу с просьбой о признании этой территории.

Хотя до 17 июня все происходило достаточно мирно, сама беспрецедентная продолжительность акции не могла не вести к росту напряжения, тем паче что оно подогревалось истерическими речами вождя «трудороссов».

Чтобы избежать худшего варианта развития событий, гендиректор «Останкина» вновь начал переговоры с оппозиционерами, на этот раз парламентскими, выразившими солидарность с «трудороссами». Худшего, однако, избежать не удалось... 22 июня утром ОМОН вторично ликвидировал палаточный городок. На этот раз ему пришлось применить силу. По заявлениям участников пикета, среди них были раненые и даже погибшие (милиция и прокуратура опровергли эти сведения).

В этот же день, ближе к вечеру, у входа на ВДНХ начался митинг «Трудовой России». По окончании его «трудороссы» договорились с руководителями милиции, что колонна демонстрантов пойдет к телецентру. Однако вместо этого демонстранты двинулись к центру города, на Манежную площадь. Возле Рижского вокзала путь им преградил ОМОН. Снова произошли столкновения. Всего 22 июня, по данным Главного медицинского управления Москвы, в ходе столкновений пострадали 76 человек, в том числе 28 сотрудников ОМОНа.

Значительную долю ответственности за это, безусловно, несет лично Анпилов. Даже некоторые его единомышленники призывали «вождя» действовать, следуя холодному рассудку. Однако эти призывы не возымели действия. По свидетельствам ряда его соратников, «в Останкино все было построено на эмоциях, на бесконечном нагнетании страстей. После чего «вождя» прятали, оставив в залог его амбициям жизни и здоровье других людей». Тактика, напоминающая действия попа Гапона в 1905 году.

23 июня «трудороссы» попытались возобновить пикетирование телецентра, однако милиция этого не допустила.

Против ряда пикетчиков-демонстрантов были возбуждены уголовные дела — в связи с сопротивлением сотрудникам милиции и призывами к свержению конституционного строя (те самые люди, которые в сентябре — октябре 1993 года истошно вопили о том, что Ельцин нарушил Конституцию, сами постоянно ее нарушали).

Анпилов, по своему обыкновению, продолжал бузить, вновь и вновь утверждал, что во время произошедших накануне столкновений были погибшие. Власти опять-таки категорически отвергали это утверждение. По распоряжению Руцкого была проведена оперативная проверка московских моргов, которая подтвердила, что ни в один из моргов трупы от останкинского телецентра не привозили. Но Анпилов не унимался, уверял, что московские власти просто спрятали тела погибших...

«Телевидение — русским!»

В упомянутом интервью Егор Яковлев недоумевал, почему анпиловские пикетчики, а также всевозможные писцы в коммуно-патриотической прессе в последнее время взяли под обстрел именно его лично и возглавляемую им телекомпанию: «Почему Российское телевидение (я вовсе не желаю этого Олегу Попцову) не вызывает у них такого жгучего интереса?».

Что ж здесь непонятного? Оппозиционеры требовали не только эфира. Другим их требованием было сделать телевидение «русским». Как-то неловко было обращать этот лозунг к телекомпании, которую возглавлял Попцов.

Точный «коллективный портрет» публики, которая осаждала «Останкино», дала телекритик Ирина Петровская:

«Были там юноши с нездоровым блеском в глазах; экзальтированные дамы преклонного возраста, для которых лучшим воспоминанием в жизни остались пионерские костры; бородатые, а-ля Распутин, дядьки, выкрикивающие патриотические воззвания, и просто городские сумасшедшие. Вся их истерическая многословность свелась, в сущности, к одной набившей оскомину сентенции: «Бей жидов — спасай Россию!». В массе, которую нам только и показывали все те дни в «Вестях» и «Новостях», — они ужасали».

Но в толпе, по-видимому, были не только возбужденные юноши, экзальтированные дамы и городские сумасшедшие. Снова возникли подозрения, что в гуще «массовки» действуют специально подготовленные и пользующиеся поддержкой определенных политических сил боевики.

Ельцин:

«Было очевидно, что это — опасные люди. Вернее, опасные люди стоят за этими оголтелыми демонстрантами: провокаторы, быть может, пользующиеся тайной поддержкой влиятельных политических сил. Не имея мощной руки, создать такую ситуацию в Москве просто нельзя... Это был не стихийный взрыв возмущения, а хорошо спланированная попытка нажима на власть... Кто-то думал, что этот искусственный взрыв — очень точная и правильная тактика. А я чувствовал, что меня пытаются запугать. Чувствовал наглую липу этих псевдонародных волнений. Чувствовал почерк родимого КГБ».

Оппозиции предоставили регулярный эфир, и ничего особенного не случилось. Ни власть от этого не понесла никакого урона, ни оппозиционеры не добились никакого особого прибытка...

Все последующие годы, наверное, мало кто так часто вещал по телевидению, как, например, вождь коммунистов товарищ Зюганов. Но я не помню ни одной интересной мысли, которая вылетела бы из его уст, ни одного любопытного факта, о котором бы он сообщил. Одна лишь примитивная, навязшая в зубах демагогия.

На сцену выходит Конституционный Суд

В те июньские дни впервые в конфронтацию политических сил решает вмешаться Конституционный Суд. 26 июня он выступает с заявлением, в котором, в частности, говорится:

«Конституционный строй нашего государства под угрозой. Противостояние различных политических сил приближается к крайней черте. Усиливается правовой нигилизм, попираются основополагающие конституционные принципы, разрушаются гражданский мир и согласие. Отдельные должностные лица и политические лидеры различной ориентации выступают за устранение конституционных органов власти... Если Верховный Совет, президент и правительство будут и далее проявлять медлительность в осуществлении возложенных на них функций по защите конституционного строя, страна не гарантирована от социального взрыва, анархии и разрушения...»

Здесь как бы еще выдержана объективность: единственно, чем озабочен суд, — защитой конституционного строя. К сожалению, в дальнейшем, в основном благодаря своему председателю Валерию Зорькину, этот орган отошел от нейтральной позиции, стал все больше склоняться на сторону оппозиции. И внес свою лепту в возникновение острейшего кризиса в сентябре — октябре 1993 года.

Впрочем, уже и в этом заявлении чувствуется, на чьей стороне симпатии КС: хотя оно опубликовано непосредственно после событий возле «Останкина», где «трудороссы» величали существующую в России президентскую и правительственную власть «оккупационным режимом» и призывали восстановить СССР, не это вызывает озабоченность Конституционного Суда — его, как это ясно из контекста, больше беспокоят призывы разогнать Съезд народных депутатов.

ПОЛГОДА РЕФОРМ ПОЗАДИ

«Мы не допустили отклонений...»

Незаметно, как говорится, в трудах и в борьбе (может быть, в борьбе даже больше, чем в осмысленных трудах) приблизилась первая «круглая дата» российских реформ — полгода, как они были начаты. На пресс-конференции 4 июля Ельцин объявил, что первый, полугодовой, их этап в целом пройден успешно.

— Мы прошли его в соответствии с программой, которая была утверждена, — сказал президент. — Мы не допустили ни отступлений, ни отклонений куда-то... Конечно, трудности в ее реализации есть. Это определенное сопротивление некоторых групп на местах, да и здесь, в центре. Тем не менее пока поддержка народом реформ есть, и мы намерены дальше ее четко осуществлять.

Вместе с тем, как сообщил Ельцин, правительство наметило план углубления реформы, рассчитанный на следующие два с половиной года. На первом месте здесь будет стоять вопрос о стабилизации работы промышленности и прекращении спада производства (на тот момент он составлял 15 процентов). Среди других задач — замедление инфляции, стабилизация рубля, переход уже в текущем году на его внутреннюю конвертируемость и в следующем — на внешнюю. Кроме того, президент сообщил, что утвердил своим указом программу приватизации и акционирования предприятий, в том числе крупных.

Приватизация — пожалуй, важнейшая часть реформ, вокруг которой развернулась острая борьба, длившаяся многие годы. Борьба не только за овладение теми или иными, подчас огромными, кусками бывшей госсобственности, но и отчаянная политическая борьба. Приватизация стала тем испытанием, на котором многие сломались, многие поменяли свою политическую окраску...

На пресс-конференции Ельцин довольно резко отозвался о Международном валютном фонде, который готов предоставить России огромный кредит — 24 миллиарда долларов, — однако при этом выдвигает ряд требований, в частности чтобы в России были отпущены цены на топливо. «Мы на это пойти не можем... — категорически заявил Ельцин. — Я так и сказал директору-распорядителю МВФ г-ну Камдессю. Как хотите, в конце концов. Если уж так, то мы обойдемся и без этих 24 миллиардов». Президент заявил, что МВФ пытается приложить к России свою типовую программу оздоровления экономики, но Россия страна уникальная: 74 года у нас никто не знал, что такое частная собственность.

Полемизируя в столь резкой форме с МВФ, Ельцин, помимо прочего, бросал кость «патриотам», у которых при одном только упоминании этого международного финансового института начинались судороги.

«Уже появились желающие войти в правительство»

Свою оценку экономической ситуации, какой она была в конце июля — начале августа 1992 года, давал и Гайдар. Тут можно сослаться на одно из его телевыступлений, состоявшееся в ту пору: если сейчас, сказал он, появились претенденты на правительственные посты и даже выстроилась целая очередь, значит, наши дела не так уж плохи; раньше таких претендентов не было, никто не хотел брать на себя эту ношу; все лишь выглядывали из-за угла и ожидали, когда правительство снесет народная стихия, этот самый россиянин-бунтарь, которого надо только подтолкнуть.

Тем не менее, Гайдара продолжали яростно критиковать, причем эта критика все набирала обороты. Ладно бы его обвиняли во всех грехах одни профаны, имя которым легион, — немало ему доставалось и от коллег — ученых-экономистов. В разговоре со мной он с усмешкой вспоминал предупреждение своего друга, «отца польской реформы» Лешека Бальцеровича: как только он, Гайдар, начнет реформу, многие изменят к нему свое отношение. «С этого времени все профессора экономики будут твоими врагами», — говорил ему Бальцерович. Во многом это предупреждение сбылось.

Со многим из того, в чем упрекали его оппоненты, Гайдар был согласен. Теоретически. Но оговаривался при этом: надо ведь было учитывать реальную обстановку. Например, вскоре после либерализации цен известный экономист академик Николай Петраков заявил, что цены ни в коем случае нельзя было размораживать, не создав предварительно значительные запасы товаров.

— Мне хочется спросить его, — отвечал на это Гайдар, — как можно было в реальной ситуации декабря 1991 года, во-первых, не размораживать цены (они разморозились сами собой), а во-вторых, накопить какие-то запасы? Как это можно было сделать реально? Кого повесить, кого расстрелять? Кого простимулировать?

Уже летом 1991 года экономика Советского Союза оказалась совершенно неуправляемой: прежние, командные рычаги управления перестали действовать, а рынок еще не заработал. К концу года положение стало еще тяжелее (об этом уже говорилось, но можно повторить еще раз). Поток продовольствия, поступавшего в Москву из других регионов, почти остановился. Государственные резервы были исчерпаны едва ли не полностью. Перспективы хоть как-то компенсировать недостаток продовольствия за счет импорта были весьма туманны. Вопрос встал не просто о реформе — о выживании страны. Тот, кто потом ругал (да и сегодня ругает) Гайдара за то, что он приступил к реформе без должной подготовки, забывает, что страна стояла на краю пропасти, что вот-вот должна была разразиться катастрофа.

<<   [1] ... [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] ...  [98]  >> 

РЕКЛАМА


РЕКОМЕНДУЕМ
 

Российские реформы в цифрах и фактах

С.Меньшиков
- статьи по экономике России

Монитор реформы науки -
совместный проект Scientific.ru и Researcher-at.ru



 

Главная | Статьи западных экономистов | Статьи отечественных экономистов | Обращения к правительствам РФ | Джозеф Стиглиц | Отчет Счетной палаты о приватизации | Зарубежный опыт
Природная рента | Статьи в СМИ | Разное | Гостевая | Почта | Ссылки | Наши баннеры | Шутки
    Яндекс.Метрика

Copyright © RusRef 2002-2017. Копирование материалов сайта запрещено